Когда у тебя, уважаемый, случается какая-нибудь беда, никогда не ищи лекарство далеко от того места, где это случилось. Оно сейчас должно быть где-то тут, рядом с тобой
Момо Капор (Источник: ordinacija.tv)
Момо Капор: Змея
Рассказывают, что тот профессор был умным и ученым человеком, и что своих студентов не возил в большие европейские города, в которых всё приятно взгляду, и где покупки – настоящая радость, а обучение по музеям – удовольствие; так что переправлялись они по рекам, а потом и в горы, чтобы вблизи узнать свой народ и послушать мудрых стариков там, где нет ни электричества, ни газет, а где все же каким-то образом знают о перемещениях азиатских народов и всеобщей испорченности мира в городах. А еще рассказывают, как те студенты шли за своим за учителем, и всё лето спали на сене и на сеновалах: слушали стариков, которые им рассказывали об историях великой резни, о духах и переселениях семей, а также о том, как появились чьи-то фамилии. Пили только-что надоенное козье молоко и ели картофелины, запеченные в горячем пепле под глиняным горшком, перебрасывая их из руки в руку, с ладони на ладонь, и дули на горячий пар, который поднимался из расколотого плода земли и огня, на чьей коре потрескивали кристаллы запекшейся соли.
Рассказывают, что профессора знали старые люди еще со времен последней войны, и вдовы добирались даже из-за гор в течение двух дней и трех ночей через горные потоки, чтобы одарить его грушами, которые приносили в платках, завязанных на четыре узла, и что целовали ему руку, и одаривали студентов молодыми орехами, а профессору показывали пожелтевшие документы, на которых все буквы, кроме красных заглавных, поблекли, просили его сделать что-нибудь для них там, в главном городе, и выхлопотать им какую-нибудь крошечную пенсию, ведь только матери-одиночки могли выживать, не имея ничьей помощи, а профессор их всех слушал, покуривая рядом с какой-нибудь шелковицей или в тени какой-нибудь стены полусгоревшего дома. Еще говорят, что он был строгим и молчаливым человеком и они не осмеливались спрашивать у него, куда он их ведет, а он их вёл все дальше в горы, и где-то в конце августа они очутились на некоем неизвестном герцеговинском плоскогорье, целиком заросшим кустарником, доходившим человеку до пояса, а днем позднее – в полностью прегрустном пределе луны на некой красной земле, по которой были разбросаны острые камни, обросшие мхом и жухлой травой.
Рассказывают, что это было всё, что мог охватить взгляд, и еще, говорят те, что сопровождали профессора, что вдали видели голубеющие венцы каких-то дальних гор: нигде ничего – ни единого человека, ни собаки, ничего, кроме солнца и неба, которое было настолько голубым, что переходило в темно-синий цвет чернил. Были уставшими и жаждущими от того такого светлого, но настолько сумрачного хмурого ландшафта из сна.
Говорят, что как раз здесь, на том месте, где камни были очень мелкими и необычной формы, профессора укусила змея! Никто не видел, как это случилось, слышали только, как профессор как бы вздохнул – посмотрели тогда его руку и сразу увидели над плечом две красные точки – следы змеиных зубов. Слышали о том, как здоровыми губами высасывается змеиный яд из раны, но получилось так, что те студенты были городские дети и у них от соленого ветра с плоскогорья растрескались губы, никто, таким образом, не осмелился высосать яд, а решили двигаться быстрее, дойти до какого-нибудь села, городка или хотя бы дороги, где можно было бы поймать какой-нибудь грузовик и отвезти профессора в больницу.
И тогда откуда-то из самого сердца сумрака вышел какой-то человек, согнувшийся под грузом хвороста на плечах. Шел ровным шагом через плоскогорье, а когда его окружили, все громко, в один голос просили его найти им машину или по крайней мере телегу, а если нельзя машину, тогда хотя бы коня, спрашивали его, где ближайший медпункт и где ближайший врач, взбешенные тем, что бессильны перед одной- единственной змеей – ученые люди, властители жизни и природы, дети из лучших домов … Тащили его, значит, за рукава, а он на них смотрел будто бы издалека, а потом тихонько, совсем тихонько опустил свою поклажу на землю и долго разглядывал полумертвого профессора и то место.
Герцеговина (Фото: hercegovina.in)
Тогда, рассказывают те, кто был там, старик начал поднимать камни рядом с телом профессора, и щипать разные травинки, которые там росли, одну за другой, с любовью и вниманием, сжимать их пальцами и даже ладонями, делая из них некий шарик, а что самое интересное, говорят, что все те травки собирал как раз в том месте, на котором профессор лежал без сознания, и когда шарик стал как орех, старик открыл пальцами онемевшие челюсти и заставил профессора проглотить травку, после чего попросил сигарету и сел, глядя перед собой, также молча и спокойно.
Говорят, что прошло не больше времени, чем для того, чтобы выкурить сигарету, а к профессору вернулся цвет его лица, и еще говорят, что видели, как он восстал из мертвых точно таким, каким он был до того, как его укусила змея, а старик и дальше сидел и смотрел куда-то в направлении тех голубоватых гор вдалеке.
Спросили его потом, как называются те травки, и почему бы ему не продать тайну этого лекарства и не обогатиться, а он им ответил, что ту тайну узнал во сне, а может быть это и не было сном, сказал он, в тот день он лежал на каменной стене, а его пса укусила змея. Видел он тогда, сказал он, как его пес борется с той змеей и как пытается ухватить ее с хвоста, и видел, как змея, шипя, кусает пса, и как только она его укусит, пес, скуля, убегал к той стене, где спал человек, зубами выдирал траву и возвращался продолжать битву со змеей. Но это не важно, сказал им тогда старик, может быть это были совсем другие травы, хорошие для собак, но плохие для человека, сказал он, одно важно, и это должны запомнить они и их профессор. Он встал, взгромоздил хворост на плечи, отказался взять деньги, которые ему предлагали, не взял ничего, кроме нескольких сигарет, и тогда повернулся к профессору, сказав: когда случится с тобой какая-нибудь беда, никогда не ищи лекарство далеко от места, где случилась беда. Оно здесь, рядом с тобой.
Момо Капор: Обрад или «Герцеговина весь мир заселит, а сама так и не опустеет»
Случается так, что меня нечто временами кусает, потому и путешествия меня больше не веселят, а разговоры кажутся утомительными и бессмысленными. Случается так, что иногда не могу больше смеяться.
Тогда я думаю о том старике, о котором мне рассказали, и ищу спасительную травку.
Хиппи на углах перепродают из-под полы свои травки, но это не то, что мне нужно. На базарах последние травники дремлют над чаями и кореньями, которые лечат камни в почках, желчный пузырь, кашель и астму. И это не те травы, которые бы меня спасли.
Посмотрю вокруг себя, нигде ни травинки – только голый асфальт.
Источник: Стање ствари
Момо Капор: Как начался распад системы
Распад системы начался тогда, когда был упразднен институт совместного обеда. Сегодня едят, кто и как сможет. Полностью утрачено ощущение близости. Эх, те памятные застолья, за которыми нас никогда не было меньше, чем шестеро
Извор: Детињарије
Перед той, (прошлой) войной обедали в двенадцать часов. После обеда, где-то около двух, уходили на послеобеденный отдых, и из затемненных комнат, во время летней жары, слышалось блаженное похрапывание. Некоторые средиземноморские города с двенадцати до пяти поднимали подвижные мосты через рвы, наполненные водой, и закрывали городские ворота, чтобы никто не нарушил время неприкосновенного отдыха.
После войны обедали между двух и трех, когда домой возвращались солидные усталые отцы со сложенными газетами. Обед был в некотором роде маленьким семейным праздником. За столом собирались три поколения семьи. Во главе стола сидел дедушка, которому подавали первым, выбирая для него самые вкусные куски мяса и другие лакомства, затем отец, на краю – дети, в то время как мама никогда не садилась за стол, а подавала, принося кушанья с плиты. Садилась она только в конце, когда уже все выйдут из-за стола и идут отдыхать после обеда. Ела то, что оставалось после них.
Из того времени осталась известная абсурдная присказка, когда кто – нибудь заговорит за столом: «За обедом не разговаривают». Просто невероятно, откуда появилась эта глупая мысль, когда повсюду в мире обеды для того и устраиваются, чтобы было время для разговора. «За обедом не разговаривают» – это одна из известных глупостей, по которой мы отличаемся от остального мира.
Распад системы начался тогда, когда был упразднен институт совместного обеда. Сегодня едят кто, как и где сможет и успеет: успешные отцы семейств, в основном, едят вне дома – в ресторанах, на деловых обедах, а дети, пробегая по дому между школой и тренировкой.
Кухня, в которой обедаем, и мать, которая пытается что-нибудь приготовить в перерывах между косметическим кабинетом, педикюром и солярием, похожа на дежурного регулировщика движения, который ждет, что к нему кто-то подойдет, чтобы ему одному поставить тарелку и положить столовый прибор.
Полностью потеряно ощущение близости – большая голубая с белым орнаментом кастрюля на доске, на которой отбивается мясо (чтобы не пострадала клеенка), половник, который равномерно раздает порции всем за столом, что представляет собой некое подобие лотереи, т.к. не известно, кому достанется самая вкусная часть. За столом нет салфеток, даже бумажных, все вытираются общей салфеткой (faks helizim), в которой когда-то был детергент. «Передай мне тряпку», – самые частые слова во время обеда. Привилегия получить право подчистить кастрюлю, и самую вкусную часть обеда, пригоревшую пищу, оставшуюся на дне кастрюли. Эх, те памятные застолья, за которыми нас никогда не было меньше, чем шестеро, и нынешний одинокий прием пищи с одной-единственной тарелкой на пустом столе, около которого сидят духи близких, разошедшиеся по миру и жизни.
Со временем стало неприличным, когда женщина о себе говорит, что она домохозяйка.
На вопрос «Чем Вы занимаетесь, госпожа?», она будет теряться, долгое время молчать, и только потом выговорит то поразительное признание, что она домохозяйка и не делает ничего другого. Во времена, когда женщины - менеджеры, секретари, министры или, как минимум, пресс-секретари, – а таких у нас почти миллион, – быть домашней хозяйкой, которая ничем другим не занимается, это – поразительное признание в бессмысленности жизни. А есть ли что-нибудь более святое по сравнению с этим самым частым занятием в наших краях, этим жертвованием карьерой и тщеславием, чтобы служить ближним с любовью, которая всё реже встречается в нашей жизни? Ходить на рынок, выбирать своими руками лучшие фрукты и овощи, выдумывать каждый день новые завтраки, обеды и ужины, которые при том не повторяются, стараться поменьше истратить, варить, стирать и гладить, убирать в доме, содержать его всегда в чистоте и удобстве, оплачивать счета за электричество, воду, отопление и телефон, просить, испытывая чувство неловкости, у мужа каждый день деньги на все это, быть секретарем и пресс-секретарем семьи, а часто и врачом и медсестрой, кроме того (временами) и любовницей, а при этом говорить в компании, что ничем не занимаетесь, что вы просто домохозяйка, для меня это настоящий подвиг, равный монашескому послушанию.
Поэтому, дорогие мои домохозяйки, когда вас эти пресс – секретарши с длинными лакированными ногтями спрашивают, чем вы занимаетесь, спокойно им отвечайте: занимаюсь теми, кого люблю.
Источник: Стање ствари
Перевод с сербского: Владимир Наумов